— Товарищ Теплова, — обратился к ней Крайнев, — подготовьте распоряжение о том, что мастер Шатилов снимается с работы, и скажите художнику, чтобы он написал плакат: «Позор бракоделу Шатилову, выпустившему две плавки не по анализу!»

Крайнев вышел из комнаты и пошел в разливочный пролет. В канаве третьей печи медленно остывали слитки неудачной плавки. Четкие линии слитков, прекрасная, чистая поверхность их граней снова возбудили у него горькое чувство досады. Мелочь — несколько тысячных долей процента фосфора сверх допустимого — сводила на нет результат десятичасового напряженного труда шихтовщиков, печевых, канавных.

Но еще более досадовал он на себя.

— Значит, плохо учил, мало требовал, — сказал он вслух.

Ошибку мастера он переживал как свою собственную.

После ухода начальника цеха в рапортной долго царило молчание. Первым нарушил его Луценко — опытный сталевар, давно вышедший на пенсию и вернувшийся на завод в первые дни войны.

— Сколько раз я тебе твердил, Шатилов, — угрюмо произнес он, — прижимай ты Лютова при приемке смен, а ты все — «Николай Ваныч» да «Николай Ваныч». Вот тебе и Николай Ваныч. Он плавку, что сам выпускать будет, ведет так, что комар носа не подточит, а если видит, что другому эту плавку выпускать, — обязательно свинью подложит. Вот теперь и расхлебывай.

— Хуже нет, как от Лютова смену принимать, — громко сказал молодой, из ремесленников, подручный Сашка и зло посмотрел на мастера своими озорными глазами.

— А ты что понимаешь? — спросил его кто-то из глубины комнаты.

— Я, может, головой и не много понимаю, — огрызнулся Сашка, — зато моя спина понимает: как покидаешь после Лютова в печь известки, так до другого дня не разогнешься.

— Здорово сработали: шесть танков недодали, сто карбованцев премии потеряли, сколько материала извели, когда теперь его переплавят! Сами осрамились, мастера своего потеряли, та ще и в получку грошей недосчитаемось, — сказал Никитенко, грустно глядя в угол.